Нафи Григорьевич Джусойты, аланский всадник из югоосетинекого высокогорья – мой строгий старший брат по писательскому цеху и учитель. В книге большой прозы «Реки вспять не текут», вышедшей в 1961 году в Москве, он своим красивым каллиграфическим почерком сделал мне такую надпись: «Алим, друже, прими мое прозаическое слово, в нем – братская любовь к тебе. Твой Нафи… 10 апреля 1981 года». Бесценный дар старшего товарища. И она, эта книга, читанная-перечитанная – на видном месте в моей библиотеке.
До личного знакомства я знал Нафи Джусойты как поэта – по книге стихов «Доброта», которая вышла в переводе на русский язык в Москве. Это было в конце 1960-х годов, когда представители национальных литератур активно пробивались к общесоюзному читателю. Спокойные, очень кавказские стихи незнакомого мне поэта подкупали своей обращенностью к национальным корням, эпическим восприятием жизни.
Лично же я был представлен Нафи Григорьевичу летом 1972 года в Нальчике. В то время я учился в аспирантуре в Москве и готовил к защите кандидатскую диссертацию. А представил меня ему Кайсын Кулиев. Встреча эта проходила в ресторане «Кавказ», что находился в глубине улицы Кабардинской. В этом тихом, уютном ресторанчике они, по-видимому, бывали часто, потому что официантки обслуживали их с особой любовью, а с соседних столов им подносились щедрые угощения.
Нафи и Кайсын, находясь в приподнятом настроении, между тостами на два голоса пели старинные осетинские и балкарские песни, говорили о литературе. А какие поэтические тосты они произносили, какую прыть проявляли в своих безумно храбрых и сердечных признаниях в верности идеалам большой литературы! То была встреча истинных поэтов, истинных кавказцев, выдающихся современников. Они знали цену истинной дружбе, общению, настоящему застолью.
В последующие годы я не раз встречался с Нафи Григорьевичем. В разных условиях и в разной обстановке. То, когда он был в центре дискуссий по проблемам национальных литератур, проводившихся столичными «толстыми» журналами. То, когда он, подгоняемый «шумом и яростью» времен перестроечных наступлений на советскую власть, выходил на высокие трибуны и остерегал современников от опрометчивых политических шагов, грозивших пошатнуть здоровое самочувствие народов великой страны. То, когда Нафи уходил в литературную науку, занимаясь обобщением исторических путей развития осетинской духовной культуры…
Конец 1980-х – начало 1990-х… То было для страны время общего затмения, когда даже очень разумные люди теряли ориентиры, не ведали, что творили. И такие мудрецы-мыслители – поэты, философы, филологи, – как Нафи Григорьевич, были в этих условиях волей-неволей обречены на поражение. Я видел, как остро, сердцем реагировал Нафи на глумление «демократов» над такими святыми понятиями, как дружба народов и дружба национальных литератур. Состарившийся не от груза прожитых лет, а от бессилия предотвратить катастрофу (развал с таким трудом, кровью и потом поколений созданного содружества больших и малых народов нашего Отечества, содружества, в кругу которого каждому народу были уготованы приют и дорога), он уходил в горы, находя там душевный покой и время для осмысления бытия. Казалось, Нафи провидит, как в зеркале, все постигшее страну вскорости разочарование и беспредел. Провидит пролитие безвинной крови на своей святой родине, и не только… Боже, думал я каждый раз, когда провожал своего кунака из Нальчика, каким сердцем и чутьем должен обладать человек, чтобы так переживать настоящее и предвидеть будущее!
Один из лучших своих романов этого времени Нафи назвал «Слезы Сырдона», тем самым символически выразив свою сыновнюю боль о случившемся со всеми нами. Но слезы Нафи были внутри, в его истинно аланском сердце. Никто никогда не видел его жалующимся, тем более проклинающим время. Он, как и подобает поверженному полководцу, молча переносил жжение ран – и продолжал работу руководителя большого научного учреждения, получая за это гроши. И каким-то чудом еще и успевал бывать у друзей по всему Кавказу, подбадривать их, если у них что-то не ладилось, помогать молодым писателям, если в ком находил талант.
Да, нам, балкарцам, коренным братьям осетин, Нафи Григорьевич Джусойты особенно дорог прежде всего как большой друг Кайсына Кулиева. Он сегодня – один из тех немногих, кто еще хранит тепло его рукопожатия, его взгляда, его доверительных, исповедальных признаний. Время, прошедшее после смерти Кайсына Шуваевича, особенно ярко показало, что это были настоящие братья – осетин Нафи и балкарец Кайсын. Сырдон из осетинских веков героического жизнелюбия – и «бедный чегемский стихотворец» из древнеаланского поселения Эль-Тюбю…
Я помню статью Нафи Григорьевича в газете «Литературная Россия» о переводах стихотворений Кайсына Кулиева Беллой Ахма-дуллиной. Не владеющий балкарским языком Нафи спорил с переводчицей, выдвигая в этом споре очень убедительные аргументы. Писал о несоответствии ее переводов оригиналам, о том, что национально-самобытные образы и оттенки кайсыновской поэзии, его балкарское мировосприятие не сохранены, неточно переданы в переводе Ахмадуллиной на русский язык стихотворения «Ай» и в некоторых других. Так спорить мог только человек, хорошо знающий поэта и беззаветно любящий его.
Статьи Нафи Григорьевича о творчестве Кайсына Кулиева всегда носили очень личностный, сердечный характер. Нельзя их читать сегодня (и сегодня – в особенности!) без волнения. Я помню, когда впервые была опубликована в журнале «Вопросы литературы» его статья «Личность поэта», в которой Нафи Григорьевич рассматривал творчество балкарского коллеги и друга сквозь призму преломления его личности на фоне мировой поэтической культуры, Кайсын признавался, что Нафи написал о нем не статью, а целую поэму…
Безвременный уход из жизни Кайсына Кулиева был воспринят Нафи Григорьевичем как невосполнимая, глубокая личная утрата. И не знаю ни одного случая, чтобы Нафи не приезжал из Осетии в Нальчик почтить память друга в день его смерти – 4 июня. А однажды, будучи сам немусульманином, устроил во дворе чегемского дома Кайсына Кулиева поминальную молитву о нем по мусульманскому обычаю. Я считаю, что это поступок и пример одновременно.
«Быть самим собой, не презирать, а просто не знать никакой маски, иметь собственное лицо, быть естественным и человечным во всех своих чувствах и поступках – вовсе не заслуга, а призвание каждого человека», – писал Нафи. На этом неизменно стоял Кайсын. На этом стоит и сам Нафи Григорьевич.
Хочу сказать о нем несколько признательных слов и личного характера. Судьба свела меня с Нафи Григорьевичем не в самый легкий период моей жизни. Обвиненный в антисоветской, антипартийной деятельности, и, по существу, изгнанный из редакции газеты, где тогда работал, я фактически находился в ту гору в безысходном положении. Хотя с помощью опять-таки Кайсына Кулиева я и устроился на работу в научно-исследователь-ский институт, для нее я не был полноценно подготовлен. Передо мной стояла проблема дальнейшего существования: или уехать в село и заняться крестьянским делом, или, взяв волю в кулак, перестроиться, попробовать начать все сызнова. Вот в такие непростые для меня дни и приехал в Нальчик к своему другу Кайсыну Кулиеву Нафи. Хорошо знавший о страшных для того времени ярлыках, навешанных на меня, Кайсын рассказал ему обо мне. Он был очень зол на старых ортодоксальных партийцев из редакции балкарской газеты, «затеявших неправедный суд над молодым человеком». Не знаю, что он говорил Нафи без меня, но при мне попросил, чтобы он взял на себя опеку «над моим ученым делом», – так он выразился.
Нафи Григорьевич действительно опекал меня в дни написания мною диссертации, а после ее защиты всегда оставался и по сей день остается моим наставником и дорогим кунаком. Мне никогда не забыть тот летний день в Москве, в той светлой, доброжелательной аудитории старейшего московского вуза, стены которого видели немало замечательных людей. На защите моей диссертации выступали Н. Г. Джусойты, К. Ш. Кулиев, добрейший декан, истинно русский человек С. И. Шешуков и мой друг З.X. Толгуров. Если впоследствии я без потерь оправился от душевных ран и смог сделать что-то полезное на ниве своей родной балкарской культуры, то истоки этих скромных дел находятся в той творческой и заступнической атмосфере, которую создал тогда для меня Нафи Григорьевич.
Я, наверное, вместо всего этого должен был бы говорить о писателе Нафи Джусойты, о его литературном творчестве. Ведь такие его романы и повести, как «Возвращение Урузмага», «Обида старого охотника», «Белый, белый снег», «Песнь в два голоса» и другие составляют одну из ярких страниц не только богатейшей осетинской, но и всей северокавказской прозы. Я считаю, что «Возвращение Урузмага» – это одно из самых выдающихся ее полотен, в котором глубоко и очень точно вылеплен осетинский национальный характер. Точно так же, как и роман «Слезы Сырдона», это очень личная, по существу исповедально-завещательная прозаическая вещь, написанная светлым и мудрым человеком, который всю жизнь честно и просто служит родному Слову.
По моему мнению,
Нафи Григорьевич Джусойты – один из вожаков крылатой стаи журавлей кавказской духовной культуры, аланский всадник, воплотивший в себе и мудрость веков, и отчаянный рывок горцев к постижению высот мировой культуры. Рядом с ним всегда хорошо и надежно. Рядом с ним невозможно лицемерить. Он не любит наставлять, навязывать свое мнение, но в то же время, образно говоря, никогда не назовет твою медь золотом. Самый важный урок, который он оставляет после каждой встречи, – это стремиться к верности своему делу… Хорошо на душе оттого, что рядом живет такой человек – и ты знаешь этого человека…
Алим ТЕППЕЕВ, профессор, доктор филологических наук, Кабардино-Балкарская Республика
(Газета «Новый вторник», 20 марта 2012 г.)
