Грузинские политики избегают разговора об ответственности Грузии

Очередную годовщину августовских событий 2008 года грузинское общество встречает в атмосфере глубокого политического раскола. Вместо трезвого разговора о причинах произошедшего трагическая дата вновь стала поводом для ожесточенной борьбы между разными политическими лагерями.

«Грузинская мечта» использовала 18-ю годовщину вторжения Грузии в Южную Осетию для очередных обвинений в адрес Михаила Саакашвили и его команды. Оппозиция в свою очередь обвинила нынешнюю власть в предательстве и измене, в фактическом воспроизведении российских нарративов и нанесении ущерба международным позициям Грузии.

Таким образом, спустя почти два десятилетия война остается не столько предметом исторического анализа, сколько одним из главных инструментов внутриполитической борьбы.

Саакашвили главный виновник, а Россия – «оккупант»

Премьер-министр Грузии Ираклий Кобахидзе, выступая на траурных мероприятиях, заявил, что войну начал «кровавый режим Саакашвили», назвав тогдашнего президента Грузии «главнокомандующим-предателем» и «иностранным агентом». По его словам, именно действия Саакашвили стали причиной гибели грузинских военнослужащих и последовавших трагических событий.

Спикер парламента Шалва Папуашвили пошел еще дальше, заявив, что без «марионеточного режима Саакашвили» войны вообще могло бы не быть. В его интерпретации грузинские военнослужащие стали жертвами политического руководства, которое втянуло страну в войну, а затем якобы оставило солдат и мирное население на произвол судьбы.

На первый взгляд подобные заявления действительно выглядят как серьезный поворот в официальной грузинской риторике. Однако считать их признанием ответственности Грузии как государства за начало войны было бы ошибочно. Ключевой момент заключается в том, что представители «Грузинской мечты» одновременно продолжают настаивать на ответственности России за последующую «оккупацию грузинских территорий».

Сам Кобахидзе подчеркнул, что «предательство Саакашвили» не отменяет факта «российской оккупации». Папуашвили в свою очередь заявил, что «именно нынешняя власть добилась международно-правового подтверждения факта оккупации и российских военных преступлений».

То есть речь идет не о пересмотре грузинской государственной позиции, а о перераспределении политической ответственности. Вина за решение начать боевые действия возлагается на Саакашвили и его окружение, одновременно сохраняются обвинения против России за «оккупацию» и «нарушения международного права».

Что самое важное в продолжающейся жесткой политической дуэли – ни одна из сторон не готова выйти за пределы удобной для себя интерпретации событий.

«Грузинская мечта», заявляя о преступной политике Саакашвили и героизме грузинских военнослужащих, практически не затрагивает тему действий грузинских вооруженных формирований на территории Южной Осетии.

Оппозиция говорит об ответственности России, «предательской политике «Грузинской мечты» и международных судебных решениях, но не допускает постановки вопроса о действиях грузинской стороны до 8 августа 2008 года, как будто все началось и закончилось в течение нескольких августовских дней.

Там помню, а тут нет

Отделение действий режима Саакашвили от грузинского государства позволяет пропаганде «ГМ» возложить всю вину за роковое решение на конкретную политическую группу, не переходя к более сложному вопросу о системной ответственности государственных институтов. С помощью подобного нехитрого приема грузинские власти пытаются «замылить» проблематику привлечения к ответу лиц, участвовавших в совершении военных преступлений, а это сотни солдат и офицеров вооруженных сил Грузии, сотрудников МВД и спецслужб.

Именно здесь проходит граница нынешнего переосмысления событий августа 2008 года. Саакашвили можно объявить предателем, обвинить его в авантюризме, утверждать, что он действовал под влиянием внешних сил. Но вопрос о том, какие решения принимались грузинскими государственными структурами, кем осуществлялись военные преступления, что происходило с мирным населением в Южной Осетии, остается за пределами официальной политической дискуссии.

Получается крайне избирательная историческая память: грузинские военнослужащие объявляются героями, российские военнослужащие – «агрессорами», а население Южной Осетии вообще исчезает из грузинского политического повествования как субъект трагедии.

Показательна и позиция Грузинской православной церкви. В заявлении патриархии Грузии 8 августа были особо отмечены мирные граждане и военнослужащие Грузии, погибшие в войне, а также деятельность католикоса Илии II и представителей ГПЦ по оказанию помощи грузинским пленным, раненым и погибшим. Патриархия также призвала молиться за мир, единство и «территориальную целостность» Грузии. При этом в заявлении ГПЦ ни слова не прозвучало о погибших мирных жителях Южной Осетии и российских миротворцах.

Указанное обстоятельство имеет существенное значение, поскольку речь идет не о политической партии, а об институте, претендующем на моральное и духовное лидерство в грузинском обществе.

Когда даже авторитетные в стране религиозные структуры демонстрируют тенденциозность и двойные стандарты в сфере морали, становится очевидно, насколько сложно грузинскому обществу перейти от идей реваншизма к трезвому осмыслению трагических процессов недавнего прошлого.

Дело Барамидзе как «красная линия» грузинской исторической памяти

Особенно ярко данную проблему продемонстрировала история с Георгием Барамидзе. Один из лидеров «Единого национального движения», бывший глава минобороны и МВД Грузии, говоря о войне в Абхазии 1992–1993 годов, заявил, что грузинская сторона не имела пленных для обмена, поскольку, по его словам, в ходе боевых действий противника «добивали».

После выхода в свет интервью Барамидзе генеральная прокуратура Грузии сразу же начала расследование по статьям, связанным с государственной изменой и созданием угрозы государственным интересам.

Против Барамидзе выступили представители власти, в частности, Кобахидзе назвал его заявление «отвратительным» и «постыдным». Но Барамидзе подвергся давлению не только со стороны «Грузинской мечты». Его слова дружно осудили и представители оппозиционного лагеря, а также ветераны абхазской войны в Грузии. Паата Закареишвили, известный грузинский оппозиционный нпошник, занимавшийся гуманитарными вопросами в период агрессии Грузии против Абхазии, раскритиковал слова Барамидзе, утверждая, что якобы подобных фактов со стороны грузинских войск почти не было.

Особенно примечательна реакция генерала Гии Каркарашвили, одного из наиболее одиозных грузинских деятелей эпохи войны в Абхазии. Каркарашвили обвинил Барамидзе во лжи и заявил, что тот не мог знать о происходившем на фронте. При этом именно Каркарашвили вошел в историю грузино-абхазского конфликта своим крайне агрессивным ультиматумом от 25 августа 1992 года, в котором угрожал массовым уничтожением абхазов и заявлял об отказе от практики взятия пленных.

Получается весьма симптоматичная картина – человек, чьи собственные угрожающие заявления стали одним из наиболее известных свидетельств националистической политики Грузии, создавшей удобную почву для совершения военных преступлений, спустя десятилетия обвиняет другого политика в недопустимости публичного разговора о зверствах грузинских формирований.

Возникает вопрос, почему реакция грузинского общества на огласку очевидных фактов оказалась столь болезненной? Потому что Барамидзе пересек одну из «красных линий» современной грузинской исторической памяти. Можно обвинять Саакашвили. Можно обвинять Россию. Можно спорить о НАТО, США, Евросоюзе и геополитике. Но гораздо сложнее затронуть тему того, что происходило непосредственно с военнопленными, мирными жителями и представителями другой стороны конфликта.

Именно потому слова Барамидзе вызвали столь нерв-ную и агрессивную реакцию. Вместо спокойного требования предъявить доказательства, подтверждающие его слова, последовал жесткий прес-синг со всех сторон и уголовное дело за нарушение негласного табу.

Это принципиально важный сигнал. Если бы Грузия как государство действительно была заинтересована в объективном расследовании военных преступлений, логичным ответом на подобные заявления было бы проведение независимой экспертизы, дабы установить, имели ли место такие случаи. Но когда первой реакцией становится обвинение говорящего в предательстве, возникает впечатление, что политическая система больше заинтересована в сокрытии неудобной правды, чем в выяснении истины.

Поэтому спустя 18 лет после августовской войны 2008 года главный вопрос, который стоит перед грузинским обществом, остается прежним: готова ли Грузия перейти от поиска удобных виновников к честному разговору о собственной истории, со всеми ее героями, преступлениями, ошибками и жертвами?

Ответ на этот вопрос пока что однозначно отрицательный.

К. ТЕДЕЕВ